- Расскажи мне о нём, - попросила Тари и устроила голову на коленях сидящей женщины, глядя вверх и видя шею и линию подбородка – ослепительно-белые на фоне чёрного провала беззвёздного неба. Отсветы костра рисовали на коже женщины древние узоры и письмена на давно забытых языках, и Тари даже забыла на миг, чем только что были заняты её мысли – так притягивали взгляд эти странные рисунки на белом тёплом полотне. И всё же она вернулась от созерцания к прежним фантазиям и повторила, глядя снизу вверх звёздами глаз – единственными звёздами в этом мире, потерявшем своё небо. – Пожалуйста, расскажи.

Они всегда оставались вдвоём у ночного костра – юная Тари, весь день приглядывающая за братом, который хоть и был старше её на три года, но оказался совершенно не способен к самостоятельности не то от природной рассеянности и умения даже на ровной дороге найти кочку, чтоб споткнуться, не то просто от нежелания подводить черту и окончательно признаваться в первую очередь себе самому, что лёгкую жизнь не так просто отыскать; и безымянная женщина, примкнувшая к каравану немногим более трёх месяцев назад, когда он миновал один из разрушенных городов, где ещё можно было найти остатки провизии или каких-то нужных в дороге вещей. Многие вот так присоединялись к идущим в поисках лучшей доли людям – парами, семьями или тем, что от них осталось, но чаще поодиночке. Кто-то проходил вместе с остальными какую-то часть пути и оставался у некогда пылающих жизнью очагов цивилизации, теперь превратившихся в декорации для ночного кошмара, кто-то оставался надолго, явно испытывая облегчение от того, что находится среди людей, пусть даже и не знакомых. Впрочем, большинство из попутчиков давно друг друга знали как минимум в лицо и по именам, некоторые даже успели по несколько раз поведать историю своей жизни и описать все тяготы путешествия до того дня, как стали частью людского потока. Но только не эта женщина. Она ничего не рассказывала о себе сама, не проявляла интереса и к чужим историям, а задавать прямые вопросы здесь было не принято: кто знает, что довелось повидать тому или иному путнику, кто знает, какие тёмные сны терзают его по ночам? Она даже не представилась, и первое время, если кто-то окликал её, то так и называл – женщина. Позднее кто-то из попутчиков назвал её леди, другой – мадам, остальные тоже обращались так, как им казалось уместным, пока Тари однажды не назвала её дамой: просто сорвалось с губ, девушка и сама не могла потом сказать, почему именно это слово пришло на ум. Но тогда женщина впервые за всё время пути не только отозвалась, но и улыбнулась. С тех пор она стала Дамой и начала иногда заговаривать с Тари – сама, чего раньше не делала почти никогда, если только не было нужды уточнить что-то относительно дороги, ночлега или очереди следить за огнём. Но с Тари она вела беседы совсем о другом, никто больше не проявлял к ним интереса, а днём в пути не было ни времени, ни сил о чём-то разговаривать, так что они вдвоём имели возможность общаться только вот так, возле освещающего ночь костра, когда все остальные разбредались по палаткам, спальным мешкам и прятались под быстро возведёнными навесами.

( Read more... )

В небольшом приморском городке, не стёртом временем с лица земли лишь благодаря тому, что в этом районе не было больше подходящих для строительства порта мест, Людвиг оказался случайно. Торговое судно, на котором он сопровождал груз своего нанимателя с целью проследить за доставкой в целости и сохранности, шторм сбил с пути, едва не разбив о рифы: ими в изобилии были усеяны все подходы к порту, и только благодаря огню маяка, проведшему судно к берегу, вся эта история окончилась благополучно. Однако море продолжало бушевать, и не могло быть даже речи о том, чтобы продолжить путь. Даже Людвиг, разбираясь в мореплавании ровно столько же, сколько в искусстве приготовления восточных сладостей (то есть никак), вполне понимал, что было бы безумием пытаться сняться с якоря. Пришлось молодому бухгалтеру принять предложение капитана, отыскать временное пристанище в ближайшем городке и спешно отправить послание нанимателю с объяснениями ситуации, извинениями за не доставленный вовремя груз и заверениями, что как только погода позволит, он исправит свою оплошность.

Гостиница в портовом городке оказалась всего одна и была от подвала до чердака забита моряками с едва не потерпевшего бедствие судна, теперь стоявшего на якоре и ожидавшего, пока море успокоится. Владелец гостиницы, в отличие от горе-моряков, был искренне рад такому наплыву клиентов, и, находясь в благом расположении, по доброте душевной посоветовал Людвигу, оставшемуся без крыши над головой, попытаться снять комнату у некой старой дамы, жившей в слишком большом для неё доме, и молодому человеку ничего не оставалось, кроме как воспользоваться этим советом – надо же было где-то жить, пока погода не установится. Так что, прихватив небольшой саквояж с самым необходимым и спрятавшись под зонтом, не слишком, впрочем, спасавшим от ветра и ливня, Людвиг отправился по названному адресу, надеясь, что упомянутая мадам смилостивится над несчастным мокрым гостем.

Дом мадам Флоранс – хозяйка оказалась француженкой до мозга костей, даже в свои шестьдесят пять сохранив некий дух, свойственный всем уроженцам этой державы, как будто с младенчества взращивающей своих детей с определёнными понятиями, в числе коих, несомненно, были интеллигентность и изысканность, - оказался подстать своей владелице. Сперва Людвиг вдоволь поохал, разглядывая величественное здание, построенное явно не меньше трёх сотен лет назад, но даже теперь, будучи явно запущенным, сохранившее определённый шарм, и уже после этого, постучав и проведя короткую беседу с экономкой, был препровождён к мадам Флоранс. Немолодая француженка была словно плоть от плоти дома, где жила: не утратив какую-то стать и горделивость осанки, она, не смотря на морщины и седину густых волос, держалась так, словно в любой момент была готова переодеться в выходное платье и отправиться на званый ужин или бал, буде таковые проводились бы в этом городишке.

( Read more... )

Старый сказочник ютился на верхнем этаже самого высокого жилого дома в городе. Дом стоял ближе к окраине, а квартирка на верхнем этаже была маленькой и уютной. Всего три комнаты, помимо уборной, – небольшая прихожая со встроенным шкафом и красивым зеркалом на стене, кухонька, где с трудом умещались холодильник, плита, стол и два табурета, да чуть большая по размеру спальня, бывшая одновременно гостиной и кабинетом. Когда редкие гости сказочника спрашивали, почему он арендовал столь неказистую квартирку, тот с мечтательной улыбкой отвечал, что выбрал её из-за расположения на верхнем этаже – так он мог быть выше к небу, которое одаривало его теми мыслями, образами и фантазиями, которые потом выплёскивались на бумагу в виде сказок. Хотя на самом деле причина была в том, что на момент приезда сказочника в город эта квартира сдавалась по самой низкой цене.

Когда сказочник приехал сюда, он был ещё совсем молод, имел чёрные, как южная ночь, волосы и брови и не нуждался в очках во время написания своих историй. С тех пор сказочник очень изменился, постарел, хотя и не одряхлел – всё ещё держался молодцом, по-прежнему поднимался на свой верхний этаж пешком и не испытывал после этого трудностей с дыханием или сердцебиением. А вот город остался прежним, словно замер во времени или причалил у какого-то островка, путешествуя по реке бесконечности. Должно быть, пристань была ему весьма по душе, потому что, сколько бы ни проходило лет – а у сказочника было много этих лет, чтобы в том убедиться, - город продолжал оставаться таким же, каким тогда ещё юный сказочник впервые увидел его.

Здесь всегда царило лето. Вечное лето, мечта множества людей, не умеющих ценить перемены времён года и грезящих о постоянном солнце, тепле и бесконечном созревании плодов на многочисленных деревьях. Здесь никогда не знали мороза, и разве что звёздными ночами ветер иногда приносил лёгкую прохладцу с севера, которая, впрочем, рассеивалась к утру, когда из-за горизонта поднималось яркое солнце, золотящее крыши домов и проскальзывающее в распахнутые настежь окна своими лучами. Как могло лето быть в этом городе вечным, никто не знал и не мог объяснить. Старожилы поговаривали, будто раньше в город нередко приезжали учёные со всего света, копались в почве, брали на пробу воду из лесного озера и ближайшей реки, измеряли странными приборами уровень каких-то веществ, прикидывали расстояние до солнца и экватора, но в конце концов разводили руками и ни с чем возвращались назад.

( Read more... )

В день, когда Таллула появилась на свет, тремя кварталами южнее ужасным пожаром была уничтожена школа для благородных девиц. Четырнадцать красивых, умных и благовоспитанных девушек сгорели заживо, и злые языки поговаривали, что это плохое предзнаменование для новорожденной. Но Талли росла, хорошела с каждым днём, в её семье никто не умирал, дело отца процветало, а о фамилии расходились только самые положительные слухи. Тогда начали рассказывать, что случившийся в день рождения девочки пожар – в некотором роде её вина; мол, Талли забрала себе всю красоту погибших девушек, оттого-то она так миловидна, потому-то даже в девять-десять лет видно, что в юности и зрелости она будет диво как хороша. Родители, стараясь уберечь единственную дочь от злых россказней, всячески баловали её, холили и лелеяли, позволяли любые шалости и пытались угодить как только можно. Талли росла словно редкая птичка в золотой клетке. Но и ей предстояло расправить крылья и вылететь на свободу.

Однажды, когда юная Таллула возвращалась от модистки, она увидела на дороге огромную лужу, оставшуюся после недавнего ливня. Лужа была и впрямь очень большой, а палая листва необычно улеглась как раз вокруг краёв, и теперь лужа походила на старинное зеркало в изысканной оправе из золочёной и багряной листвы. Девушка даже приостановилась на несколько секунд, любуясь картиной, а потом посмотрела в саму лужу. Талли и до сих пор, конечно, гляделась в зеркало, любуясь на свою красоту, которую нельзя было оспорить, но ещё никогда ей не доводилось видеть себя настолько прекрасной. Таллула не удержалась и опустилась на колени рядом с лужей. Кленовые листья, оказавшиеся почему-то сухими, несмотря на недавний дождь, тихонько зашуршали, послушно укладываясь так, чтобы девушке было удобно. Талли оперлась ладонями о листву-раму и внимательнее вгляделась в лужу, а потом, неожиданно для самой себя, почти как королева из сказки про Белоснежку, тихо проговорила:
- Зеркало, Зеркало, дай мне ответ,
Скажи: ведь прекрасней меня в мире нет?

( Read more... )

На её лбу выступили капли влаги, и я вновь провёл по светлой, почти прозрачной коже смоченной в прохладной воде тканью. По чуть приоткрытым губам скользнула едва заметная улыбка. Даже не сама улыбка, а её призрачная тень – жалкое подобие тех улыбок и искр смеха, к которым я привык за те четыре года, что мы вместе. Трудно в этом признаваться, но последние несколько недель мне всё сложнее смотреть на эти губы, от которых раньше было невозможно оторваться; каждый раз, глядя на то, как они, дрогнув, выпускают воздух, я боюсь, что это был последний раз, и на вдох уже не достанет сил. Келли неожиданно подняла веки – и я привычно утонул в бирюзовом озере её глаз. Они у неё невероятного оттенка, я такого раньше никогда не встречал: не сине-зелёные, не подобные бездонному омуту, но глубокого бирюзового цвета, как вода в озере, настолько чистом, что кажется прозрачным.

- Привет, - едва слышно прошептала Келли, и мне сжало сердце стальными когтями, когда я снова убедился, что её мелодичный, словно серебристый звон ручья, голос болезненно охрип.
Если бы я мог сделать хоть что-то, хоть немного облегчить её боль! Об излечении речи быть не может, я перестал мечтать об этом месяцев шесть назад после посещения неизвестно какого по счёту специалиста, который беспомощно развёл руками. Человеческий разум подчинил себе атом, успешно отыскал на Марсе воду, добрался до самых недр родной планеты и полностью уничтожил расстояния между людьми благодаря современным средствам связи, но был не в состоянии не то что излечить, но даже определить, чем больна моя любимая женщина. Они просто разводили руками. Просто. Говорят, когда используют подобную формулировку фразы со словом «просто», на самом деле подразумевают большую сложность и значимость сказанного. Что ж, в моём случае это абсолютная правда: что может быть труднее, чем день за днём наблюдать, как медленно угасает самый дорогой на свете человек? Она и впрямь гасла, как пламя, которое не поддерживали хворостом. Да и врачи, уже привычно разводя руками, повторяли почти одно и то же: девушка словно теряет жизненную силу, утрачивает связь с жизнью. И это не остановить. Я даже как-то понял, что однажды она умрёт, но понять и принять, осознать, пропустить через себя, смириться – абсолютно разные вещи. Но я ничего не мог изменить и ничем не мог помочь. Поэтому тоже – просто - улыбнулся в ответ:

- Привет! Знаешь, сегодня встретил мистера Джонсона, так он шумно жаловался на соседскую ребятню. Мол, они снова забросали ему веранду палой листвой, пока он был на работе. Который раз на этой неделе бедняга страдает, даже раскраснелся весь, пока говорил, пыхтел, как закипающий старый чайник с круглым красным носиком, - я рассказывал эту привычную ерунду, которую Келли всегда так любила слушать, а сам с грустью отмечал, что на сей раз в её удивительных глазах не загораются озорные искры, только губы продолжают едва заметно улыбаться. Глаза потухли. Наверное, это самое страшное.
- Феи вредничают. Мистер Джонсон в прошлом месяце подписал контракт о строительстве делового центра на территории старого парка, вот феи и разозлились на него и теперь как могут выражают своё недовольство, - с трудом проговорила Келли, заставив меня мысленно усмехнуться: даже чуть дыша, приплетает свои фантазии, вот уж что никогда не изменится. Она внимательно посмотрела на меня долгим взглядом и облизнула пересохшие губы. – Ты мне веришь? Ты веришь в фей, Майкл?

Я потянулся к стоящему на низком прикроватном столике подносу, взял стакан с минеральной водой без газа и, осторожно чуть приподняв голову Келли над подушкой, помог напиться. Бирюзовые глаза ни на миг не отрывали взгляд от моего лица, требуя ответа, и я не мог не произнести на этот раз:
- Конечно, верю, Келли, - широко улыбнулся, помогая ей вновь улечься, и поправил подушку.
- Врёшь, - тихо шепнула она, опуская веки и проваливаясь в тяжёлый сон, не так давно ставший почти постоянным её состоянием.

( Read more... )

    Метро похоже на гигантский муравейник. Это сравнение настолько избито и упомянуто кем только можно в самых разных литературных и окололитературных источниках, что невольно заставляет поморщиться, если слышишь или читаешь его очередной раз. Однако такая отрицательная популярность отнюдь не делает метро хоть немного меньше подобным увеличенному в размерах жилищу муравьёв, внутри которого снуют в двух направлениях ручейки живых существ, по странной прихоти природы являющихся людьми, а не насекомыми. Может быть, рано утром, или за некоторое время до «часа пик», или перед самым закрытием станции метро слегка пустеют, и тогда в них можно даже найти то самое очарование, о котором с таким воодушевлением говорят борцы за сохранение исторического наследия предков, способные найти красоту даже в насквозь проржавевшем медном кране, если он изготовлен на заводе «Заря» сотню лет назад. А ведь на самом деле ни водопроводные краны, ни станции метрополитена, ни сами люди почти не изменились с того самого дня, когда, выражаясь высокопарно, человечество шагнуло в космос. Всё так же ржавеют старые краны, осыпается побелка там, где по какой-то причине потолки не покрыли специальным составом – очень стойким и неприятно дорогостоящим, - и текут на станции метро в двух направлениях бесконечные потоки спешащих по своим делам людей, большинству которых откровенно нет никакого дела до бороздящих просторы вселенной космических корабликов, отсюда почти похожих на игрушки или выдумку свихнувшегося писателя-фантаста. Текут себе и текут. Как муравьи.

    Девушку я заметил сразу же, как смог вырваться из встречного потока, куда влился по невнимательности, когда чуть отступил ближе к краю платформы, чтобы взглянуть на часы и сверить время по моим наручным. Отставали на целую секунду. Не мои, конечно. Есть у меня такая глупая привычка, больше похожая на примету: всегда сверять время по своим часам. Если другие отстают от моих, значит, всё будет в порядке. Если спешат – жди проблем. Впрочем, на этот раз я даже толком не осознал, отстают часы или спешат, - заметил стоящую посреди станции девушку и почему-то сам остановился, выбился из потока людей, кажется, попутно пихнув кого-то локтем, замер рядом с ней и пригляделся. Вот уж не знаю, чем девушка привлекла моё внимание: не было в ней ничего особенного. Миловидная, симпатичная, но вполне обычная, одетая хоть и со вкусом, но просто. Может быть, она обратила на себя мой взгляд, потому что одна-единственная из всего людского потока никуда не спешила, а просто стояла посреди станции и, высоко задрав голову, пристально вглядывалась в потолок станции, широко распахнув светло-серые глаза? На лице её застыло странное выражение сосредоточенности, внимательности и какого-то необъяснимого, но отчётливо ощутимого ожидания… чего-то.

    - Ты видишь его? – неожиданно спросила девушка, даже не одарив меня взглядом. Видимо, почувствовала, что кто-то нарушил её одиночество, странное одиночество среди огромного числа людей. Я молчал, не понимая, о чём она говорит, и девушка сама пояснила: - Видишь небо?

    Я невольно поднял глаза, хотя умом-то понимал, что никакого неба отсюда не видно, не под несколькими же десятками метров земли! И впрямь: потолок как потолок. Даже с хорошо заметной трещиной – всё же одна из самых старых станций московского метро, да ещё и реставрировавшаяся последний раз лет двадцать назад, не меньше. Сколько космических кораблей не отправится в космос, а наш человек займётся ремонтом потолка только после того, как ему на голову упадёт кусок чего-то оттуда отвалившегося. Наверное, это часть национального характера, чёрт его знает.

    - Нет, не вижу, - абсолютно честно ответил я девушке, всё ещё не отводя взгляда от трещины, а услужливое воображение уже дорисовало возможный маршрут её продвижения.

    - Вот и я не вижу, - послышался тихий вздох.

  Я молчал. На потолок смотреть надоело, и я перевёл взгляд на девушку, которая продолжала пялиться вверх. Именно пялиться, другого слова не подобрать: ну что можно найти интересного в потолке станции метро, чтобы таращить глаза битых пять минут? А ведь это только то время, что мы стоим вместе; сколько она здесь пробыла до моего появления? Девушка неожиданно опустила голову и скосила на меня свои светло-серые глаза как будто даже с лёгкой ноткой интереса.

    - А тебе никогда не хотелось всегда видеть небо? – вдруг спросила она и тут же поправилась: - То есть не видеть, конечно, а чувствовать? Стоя на крыше или сидя в кресле на первом этаже высотки, в помещении подземного гаража или оказавшись на станции метро? Всегда чувствовать, что оно где-то там, над слоями земли, асфальта, бетона, термопластика или чего-то ещё. Что оно там и тоже глядит на тебя, где бы ты ни был… Не хотелось?

    Я посмотрел на неё совсем другими глазами, даже немного не по себе стало от таких слов. Уж больно они… да, правдивы. Слишком сильно отозвались где-то глубоко в душе, напомнив мне, каким я был несколько лет назад, что и сам думал примерно о том же, о чём сейчас слышал из уст совершенно незнакомой девушки, со стороны, возможно, слегка похожей на сумасшедшую. Впрочем, секундное помутнение прошло, я ничего не ответил, только неопределённо мотнул головой, позволив ей самой расценивать этот жест как отрицательный или положительный ответ – как больше захочется.

    - Говорят, космонавты, точнее пилоты дальней разведки, которые проводят в космосе много месяцев, умеют вот так видеть небо, независимо от того, скрыто оно какими-то преградами или нет. Как будто небо дарит частичку себя тем, кому позволит сблизиться с ним. Навсегда дарит. В бессрочное пользование, - девушка улыбнулась, но тут же погрустнела и тихо вздохнула. – Хотела бы я быть пилотом дальней разведки.

    - Среди них не бывает женщин, - кажется, я сказал это несколько более жёстко, чем хотел. Во всяком случае, моя собеседница чуть вздрогнула, и я поспешил произнести всем известную истину, которая должна была послужить оправданием предыдущей фразе: - Исследованиями доказано, что женщина не выдержит пространственного перехода, а путешествие за пределы нашей галактики на «своём» ходу корабля невозможно. Я толком не знаю, что именно мешает, может, дело в той самой единственной хромосоме, которая отличает мужчин от женщин? Никогда не интересовался этим вопросом…

    К концу этой речи я почему-то стушевался и договаривал её уже вполголоса, неожиданно почувствовав себя виноватым перед этой девушкой, которая хотела всегда ощущать небо, но была лишена даже возможности посмотреть на него, если можно так выразиться, вблизи. Она просто кивнула, отвела взгляд и вновь посмотрела на потолок. Я поднял с пола сумку, которую незаметно для себя успел опустить вниз, перекинул её через плечо и быстро направился к очень вовремя подошедшему поезду.

    До космопорта я добрался уже через полтора часа. Удивительно быстро, сам-то рассчитывал как минимум на тридцать минут дольше ехать. Что такое полтора часа в многолюдной и многомашинной Москве, исчерченной линиями трёхъярусных шоссе, которые всё так же в час пик забиты километровыми пробками, как это было пятьдесят и сто лет назад? Очень немного. Всего лишь полтора часа. Вдвое больше ушло на предстартовую подготовку, прохождение всех необходимых медицинских процедур, ещё сорок минут - на бумажную волокиту, неотделимую часть чего бы то ни было в родной стране, за последней век такой изменившейся и такой неизменной.

    Когда я оказался в привычном кресле первого пилота (глупая традиция называть его именно так, если учесть, что весь экипаж челнока состоял из одного лишь капитана), на город уже опускались сумерки. Вполне вероятно, что через четверть часа какой-нибудь мальчишка поднимет голову и восторженно ахнет, увидев, как в темнеющее небо где-то с окраины города взмывает челнок дальней разведки, пилотируемый возможным будущим героем или одним из многих неудачников, не нашедших ничего, кроме очередного десятка непригодных для жизни планеток, а то и вовсе сгинувший во Вселенной. Может быть, странная девушка, давно покинувшая станцию метро, случайно взглянет в небо и, заметив яркий след на небосводе, ощутит укол зависти и смахнёт со щеки непрошенную слезу.

    Впрочем, завидовать абсолютно нечему. Это только в фантастических книжках отважные космонавты горят взором, прикладывая ладонь к груди, где учащённо бьётся сердце, каждый раз, когда они оказываются за пределами атмосферы. На самом же деле первоначальный восторг быстро проходит. Его хватает на три-пять стартов, максимум десяток. Потом привыкают – все и каждый. Я тоже привык. Из восторженного юнца, мечтающего всегда чувствовать где-то в душе маленькую частичку неба, вырос в зрелого и опытного профессионала, способного со снисходительной улыбкой взглянуть на новую поросль будущей смены… или случайную девушку, с сумасшедшим блеском во взгляде смотрящую в потолок станции метро…

    Я делал это не один десяток раз до сих пор, и челнок послушно переходил с автоматического управления, контролируемого с Земли, на ручное, позволяя мне приблизить себя к пространственному переходу и готовясь к первому – из множества десятков или даже сотен будущих – прыжку в неизвестность. Старый друг, верный и послушный, как пёс, пусть и немного нелепо выглядящий со стороны: наши конструкторы научились создавать небольшие и экономичные челноки, в то же время способные поддерживать необходимые для жизни человека условия многие месяцы, а вот дизайном не озаботились, решив, что такой ерундой впору заниматься вездесущим американцам, которые ещё десять лет жевали усы, пока отечественные корабли изучали первые пространственные переходы и учились прыгать. Так что старый друг мой всегда был, есть и будет некрасивым, немного нелепым, но зато надёжным и преданным, испытанным в нескольких передрягах. Жаль только, молчаливым. Как небо, которое так хотела ощущать странная девушка из метро, почему-то так хорошо запомнившаяся мне и не пожелавшая выходить из головы даже после того, как Земля осталась далеко позади, как и несколько секторов, которые я миновал через пространственный переход, направляясь к своей призрачной цели – именно такой, какой только могла быть главная надежда человечества.

    Бесконечно чёрное небо равнодушно расстилалось во все стороны, ничуть не очаровывая меня и не заставляя подумать о том, что оно живое и прекрасное. Наверное, в это верят только впечатлительные девушки, которым никогда не суждено испытать на себе перегрузку пространственного перехода, да мальчишки, мечтающие о космических путешествиях ровно до той поры, пока впервые не проведут в замкнутом пространстве кабины несколько недель кряду. Глупо тешить себя подобными надеждами. Небо абсолютно равнодушно. Небу наплевать на всех нас, кем бы мы ни были. Начхать с высокой колокольни.

    Вот только почему-то защемило в груди и захотелось поверить, хотя бы на короткое мгновение, поверить и пожелать – так, как я умел когда-то много лет назад, так, как это делала странная девушка из метро.

    - Здравствуй, небо… - почему-то еле слышно прошептал я, глядя в иллюминатор и чувствуя себя полнейшим идиотом. Не знаю, чего захотелось больше: расплакаться или истерически рассмеяться. Не сделал ни того ни другого, разве что вдохнул поглубже. – Здравствуй. Позволь мне взглянуть на тебя… Так, как глядела она своими верящими светло-серыми глазами. Позволь, небо…

    Я ещё успел сморгнуть, прогоняя резь в глазах, а потом всё же рассмеялся, но не в истерике, а от какого-то глупого, немотивированного и абсолютно бестолкового счастья.

    - Здравствуй, небо! – прокричал я пустоте кабины пилота.

  Небо улыбнулось. Небо потянулось мне навстречу, раскрываясь. Небо позволило, и…

  Принцесса жила в покоях, окна которых выходили на запад, и каждый вечер юная дочь короля любовалась закатом солнца, сидя на широком подоконнике и вдыхая освежающий ветер. Королевский замок со всех сторон был окружён зелёным садом, в котором росли самые редкие деревья запада, цвели самые прекрасные цветы востока, пели самые сладкоголосые птицы юга и бродили среди кустарников самые необычные животные севера. А сам сад вместе с замком был заключён в кольцо высокой каменной стены, такой толстой, что поверху по камням мог без затруднений пройти человек и при этом даже не покачнуться.
  Принцесса с детства любила гулять в саду, каждый раз находя в нём что-то новое, ранее невиданное: то яркокрылую бабочку, то с хрустом грызущую орех белку, сидящую на ветви хвойного дерева, а то и тонконогую лань, быстро прячущуюся от человеческого взора. Принцесса любила этот сад гораздо больше всех своих нарядов и украшений, всех игрушек и даже самых красивых кукол, всех служанок и маленьких мокроносых собачек, которых дарил ей король по праздникам. Сад был её собственным миром, в котором она могла почувствовать себя почти свободной. Почти – потому что за зеленью деревьев и кустов, за яркой красочностью цветов неизменно присутствовала высокая каменная стена, отделяющая королевский замок от всего остального мира, где Принцесса никогда не бывала и который не видела даже одним глазком, хотя ей очень этого хотелось.
  Иногда Принцессе удавалось подстеречь момент, когда садовник, закончив подрезать верхние ветви деревьев и отвлекшись на некоторое время на цветочные клумбы, уходил, оставив свою старую деревянную лестницу на земле. Принцесса с трудом поднимала тяжёлую лестницу, прислоняла её к стене и как можно быстрее, насколько позволяло не слишком удобное длинное платье, поднималась так высоко, что ей удавалось взглянуть поверх стены на то, что творилось за пределами замка и сада. Вот только почти ничего она там не видела: замок короля находился чуть в стороне от города, а потому Принцесса могла лишь различить очертания крыш и стен домов, поднимавшийся из труб дым да телеги, везущие в деревню то деревья из леса, то бочки из порта. Конечно, это было несравнимо меньше, чем Принцессе хотелось увидеть.
  Каждый день по утрам и вечерам гуляя в своём саду дорожками, которые, так или иначе, куда ни сверни, всегда неизменно приводили к высокой каменной стене, Принцесса всё чаще печалилась, понимая, что, как и яркокрылые птички, сама с детства живёт в клетке. И пусть её клетка украшена золотом и драгоценными каменьями, пусть на вершине её сияет королевская корона, пусть в заточении выполняются почти все капризы и прихоти, пусть подносятся лучшие кушанья и редчайшие лакомства; всё же клетка всегда остаётся клеткой. И с каждым новым днём своей жизни Принцесса всё больше и больше мечтала о том, чтобы увидеть мир за пределами замка, сада и высокой каменной стены – мир, который ей казался воплощением самой свободы. Принцесса готова была бросить всё – и прекрасный замок, и свои покои, и все богатства и роскошества, что были отданы в её распоряжение как дочери короля – всего за несколько мгновений свободы там, за высокой стеной.
( Read more... )

- Знакомься: это - Рузвельт, вон там - Линкольн, этот с отломанным усом - Джефферсон, в углу - Кеннеди с Франклином, а этот большой и самый толстый - Буш! - в её ярких серо-голубых глазах светится огромная гордость, на губах сверкает радостная улыбка, а всё лицо представляет собой одну большую надежду, что я оценю этот откровенный жест. Ну, я и оцениваю, насколько это вообще возможно в подобной ситуации.
Все нормальные девушки знакомят своих ухажёров с родителями. Это означает какой-то переход к новому этапу отношений, некий важный шаг, который можно расценить как признание доверия и того, что "намерения серьёзны". Вот я и ждал целых семь месяцев, пока она пригласит меня в гости и познакомит с родителями. Все нормальные девушки делают это - представляют своих ухажёров родителям. Дана познакомила меня со своими тараканами. Мерзкие мадагаскарские гады обитали в большом аквариуме, противно шуршали и распространяли вокруг себя препротивную атмосферу, а Дана сюсюкала с ними, как с котятами, и смотрела влюблёнными глазами. Почти как на меня. И называла их именами американских президентов!


- Никсон с Джексоном подрались, не поделили еду, теперь сидят по углам и дуются, а я волнуюсь! - так Дана однажды объяснила своё нервное состояние, когда я спросил, почему она через каждые пять минут норовит подняться с постели и заглянуть в угол комнаты, где на специальном столике помещалось стеклянное жилище тараканов. Я тогда настолько удивился, что не меньше полуминуты просто смотрел на неё широко распахнутыми глазами, прежде чем рассмеяться и махнуть на это дело рукой. Мне всегда нравились женщины с причудами, а что может быть крышесносительнее, чем увлечение мадагаскарскими тараканами и такая трепетная любовь к этим созданиям? Так что, можно сказать, мне это даже в какой-то степени нравится, хотя, конечно, усатые гады слегка раздражают. Особенно когда шуршат своими многочисленными конечностями по дну аквариума или стрекочут своими крыльями. Спасибо, что хоть не летают.


- На Буша сегодня напали трое ребят, пришлось разнимать…


- Осторожно! Это еда для моих мальчиков, не урони!


- Джефферсон, бедняжка, совсем отощал, старенький уже…


- Вот мы с тобой вместе, а им тоже хочется женского внимания!


- Между прочим, наукой доказано, что мадагаскарские тараканы имеют на клеточном уровне нечто общее со свиньями, а уж от поросят до человека, сам знаешь, не так много.


- Дорогой, я знаю, что сейчас три утра, но у меня кончился корм для ребят, ты не мог бы сходить в супермаркет?


- Ох, бедненькие мои, они же пропадут! – в глазах Даны плещется искренне беспокойство, даже я в какой-то степени заражаюсь им, хотя всё не могу понять, как этим спиногрызам удалось сбежать из аквариума. Причём всем одновременно. Как подумаю, что по квартире носится дюжина этих мерзких тварей, становится дурно. А ведь их теперь надо отлавливать, да ещё и «осторожненько, чтобы не сделать больно». Ох уж мне эти Данины причуды!
Буша мы отловили под холодильником (и как она их отличает?!), Никсона – в туалете. Джефферсон прятался возле моего ботинка, а Линкольн заполз в кладовку. Остальных искать пришлось куда дольше, но, думаю, всё бы закончилось успешно, если бы не…
Под моей ногой раздался приглушённый хруст. Я замер, замерла Дана и даже свежеотловленные тараканы в аквариуме, казалось, перестали шуршать. В серо-голубых глазах застыл лёд, мне померещилось эхо трагического хруста, и в этот момент я понял: между нами всё кончено. Раз и навсегда.
- Как ты мог? – со слезами в голосе произнесла Дана, только подтверждая этим мою догадку.
Вот и всё. Финита ля комедия. Почему? Да ведь всё очевидно.

Я убил Кеннеди.

Принцессу звали Аннабель. Так её нарекли в честь ныне покойной бабушки, которая была, по признаниям современников, выдающейся женщиной. К двадцати пяти годам она сумела превратиться из младшей дочери графа в жену своего венценосного мужа, то есть Королеву, обзавестись сыном и многочисленными воздыхателями разной степени тайности и, будучи ещё довольно молодой и весьма привлекательной, остаться счастливой - то есть, конечно же, безутешной и несчастной! – вдовствующей Королевой, временно исполняющей обязанности владычицы энного числа земель, пока её единственный сын и законный наследник престола не достигнет совершеннолетия. Дама сия умерла, когда её внучка ещё не появилась на свет, - как ни печально, скончалась от переизбытка чувств, возлежа в собственной постели отнюдь не в полном одиночестве и занимаясь далеко не разучиванием псалмов. Однако, как бы то ни было, покойная бабушка Принцессы была женщиной выдающейся, способной к политике, дальновидной и разумной, на удивление хорошей матерью, а к тому же ещё и весьма привлекательной особой, и всё это в сумме послужило причиной того, что новорождённую Принцессу нарекли в её честь.
Шута звали… Шутом. Возможно, когда-то у него и было настоящее имя, но при такой профессии немудрено, что оно быстро забылось, затёрлось и сменилось куда более обезличенным, простым и всем понятным прозвищем. Шутом его называли не только Их Величества, но и кухарки, конюх, старший помощник младшего повара и главный чистильщик королевской короны. Говоря проще, так его называли все, и вряд ли хоть кто-то когда-либо задумывался о том, что у Шута может быть какое-то своё личное имя. Возможно, если бы у первого попавшегося слуги в королевском дворце спросили что-то вроде «Неужели родители могли дать ребёнку такое глупое имя?», то этот человек надолго задумался, после чего отмахнулся от вопроса и принялся за свои привычные дела, попросив, чтобы его не отвлекали. Шута звали Шутом, и, казалось, его это ничуть не тревожит. Впрочем, Шутом он был не совсем обычным. Во-первых, он шутил так, что слышавшие его слова Королевские Высочества и их гости не только смеялись, но и порой о чём-то задумывались. Во-вторых, Шут никогда не выставлял себя глупцом, не кривлялся, не строил уморительных рожиц и не создавал впечатление убогого и блаженного. В-третьих, Шут был весьма неплохо образован и мог порой не только юморнуть своим весьма своеобразным способом, но и процитировать строки некой поэмы, продекламировать наизусть несколько предложений из малоизвестного философского труда, после этого, впрочем, использовав сказанное в форме насмешки или иронии. В-четвёртых, Шут не был уродцем или карликом; наоборот, он был довольно красивым молодым мужчиной, высоким, с густой копной чёрных кудрей, белозубой улыбкой на красивом лице и невероятной синевы глазами, с которым в цвете не могло соперничать даже весеннее небо.
А ещё Шут рассказывал сказки. Поздними вечерами, приходя на кухню, чтобы поужинать вместе со слугами после того, как Их Величества уже отправились вкушать ночной сон, Шут садился за стол, дожидался, пока сбежится детвора – младшие поварята, дети служанок или даже ребятишки из ближайших домов в соседней деревне, которым как-то удалось просочиться в королевский дворец, и начинал рассказывать. Притчи, легенды, фантазии, мифы, предания, самые разные истории оживали в его устах, обретая цвет и форму, вкус, запах и звук. Однако особенно хорошо Шуту удавались сказки.

( Read more... )